[26]

        1

        Выявляя и оценивая вред, нанесенный советскому языкознанию антимарксистской концепцией Н. Я. Марра, мы не можем пройти мимо выдвинутой им теории происхождения языка. Теория эта занимает одно из центральных мест в общей системе его идеалистических и вульгарно-социологических взглядов на язык и мышление, а также на вопросы развития общества.
        Как известно, Н. Я. Марр уделял немало внимания проблеме происхождения языка, считая ее основной, кардинальной для языковедения. Он неоднократно заявлял, что «без интереса к происхождению языка не может быть никакой лингвистики», что «всякое учение о языке предполагает то или иное положительное отношение к этому вопросу, ту или иную концепцию возникновения языка».[1]
        Н. Я. Марр не сомневался в том, что именно он, в своем «новом учении» о языке, наиболее правильно осветил этот вопрос. Он провозглашал, что «громадной актуальной важности теоретическая проблема о происхождении человеческой речи новым учением ставится так (да она иначе и не может ставиться), что все страхи об ее неразрешимости отпадают, они уже отпали».[2]
        С пренебрежительным высокомерием он отзывался о «специалистах-языковедах старой школы, чувствующих себя беспомощными перед этой проблемой», т. е., иными словами, исключавших ее как гипотетическую из круга историко-лингвистических исследований в области конкретных языков. Н. Я. Марр заявлял, что «языковед, отворачивающийся от проблемы о происхождении языка, как не своего дела первой очереди в теоретических изысканиях, тем самым вычеркивает себя из числа языковедов»^[3].
        Подобного рода декларации, обильно представленные в различных статьях Н. Я. Марра, а также его призывы к изучению «человеческой речи в неразрывной связи с развитием первобытных форм общественности»[4] и т. п. усиленно цитировались пропагандистами марровской теории и выдавались за якобы сделанный Н. Я. Марром вклад в марксистское решение проблемы происхождения языка.
        Стараясь и желая быть марксистом, но на деле будучи лишь упростителем и вульгаризатором марксизма, Н. Я. Марр уверовал в то, что его лингвистическая концепция и есть применение марксистского метода в языкознании. «Нужно ли подсказывать, — утверждал он в 1930 г., — что материалистический метод яфетической теории — метод диалектиче-
[27]    
ского материализма и исторического материализма, т. е. тот же марксистский метод, но конкретизированный специальным исследованием на языковом материале и на материалах, связанных с языком явлений...»[5]
        Свою концепцию происхождения языка Н. Я. Марр, конечно, считал «марксистской».
        Незыблемые теоретические основы подлинно научного решения вопроса о происхождении языка даны в трудах классиков марксизма-ленинизма. Всестороннее освещение этого вопроса в произведениях Маркса, Энгельса, Ленина и Сталина неразрывно связано с марксистским пониманием общественной природы языка, который «есть важнейшее средство человеческого общения».[6]
        В своем гениальном произведении «Марксизм и вопросы языкознания» И. В. Сталин пишет: «Язык есть средство, орудие, при помощи которого люди общаются друг с другом, обмениваются мыслями и добиваются взаимного понимания».^[7]
        Существование общественного производства, существование самого общества неразрывно связано с наличием единого, понятного для всех членов данного общества языка, ибо только язык делает возможным обмен мыслями в человеческом обществе.
        «Обмен мыслями является,— как указывает И. В. Сталин,— постоянной и жизненной необходимостью, так как без него невозможно наладить совместные действия людей в борьбе с силами природы, в борьбе за производство необходимых материальных благ, невозможно добиться успехов в производственной деятельности общества, -— стало быть, невозможно само существование общественного производства». Там же, стр. 22—23.[8]
        К. Маркс и Ф. Энгельс указывают, что, «подобно сознанию, язык возникает лишь из потребности, из настоятельной нужды в общении с другими людьми»^[9].
        Поэтому полную несостоятельность обнаруживают все попытки объяснить происхождение языка вне учета его основной функции — служить средством общения, обмена мыслями в обществе.
        Огромное значение для правильной разработки проблемы происхождения языка имеет указание И. В. Сталина о том, что «язык относится к числу общественных явлений, действующих за всё время существования общества. Он рождается и развивается с рождением и развитием общества».[10]
        Следовательно, первые шаги людей в развитии общественного производства, в развитии труда, сделавшего нашего животного предка человеком, были уже связаны с возникновением первых основ речи как средства обмена мыслями.
        И. В. Сталин подчеркивает исключительную роль языка в истории человечества: «Звуковой язык в истории человечества является одной из тех сил, которые помогли людям выделиться из животного мира, объединиться в общества, развить своё мышление, организовать общественное производство, вести успешную борьбу с силами природы и дойти до того прогресса, который мы имеем в настоящее время».
[28]              
        В работе «Анархизм или социализм?» И. В. Сталин развернул материалистическое учение о происхождении сознания и неразрывно связанного с ним языка, освещая картину превращения обезьяны в человека.
        «Первое живое существо не обладало никаким сознанием, оно обладало лишь свойством раздражимости и первыми зачатками ощущения. Затем у животных постепенно развивалась способность ощущения, медленно переходя в сознание, в соответствии с развитием строения их организма и нервной системы. Если бы обезьяна всегда ходила на четвереньках, если бы она не разогнула спины, то потомок её — человек — не мог бы свободно пользоваться своими лёгкими и голосовыми связками и, таким образом, не мог бы пользоваться речью, что в корне задержало бы развитие его сознания».[11]
        При этом совершенно ясно, что речь идет именно о звуковом языке или языке слов, который, как подчеркивает И. В. Сталин, «был всегда единственным языком человеческого общества, способным служить полноценным средством общения людей».[12]
        Итак, мы видим, что в трудах классиков марксизма-ленинизма глубоко и всесторонне освещены теоретические основы научной разработки вопроса о происхождении языка, который возникает и развивается вместе с возникновением и развитием общества как важнейшее средство человеческого общения, как средство обмена мыслями и взаимного понимания, как непосредственная действительность мысли, как орудие борьбы и развития общества.
        Блестящее разрешение этой коренной проблемы в трудах классиков марксизма-ленинизма дает советским ученым — языковедам, психологам, антропологам, физиологам, археологам, этнографам — надежную основу для дальнейшей разработки проблем, связанных с вопросом происхождения человека, человеческого мышления и речи.
        Какую же позицию занимал в этом вопросе Н. Я. Марр?
        Все направление его изысканий шло не только мимо положений марксизма по этим вопросам, но и прямо вопреки им.
        Ф. Энгельс, освещая роль труда в процессе превращения обезьяны в человека, показывает, как происходил процесс создания человеческой речи.
        «Начинавшееся вместе с развитием руки, вместе с трудом господство над природой расширяло с каждым новым шагом вперед кругозор человека. В предметах природы он постоянно открывал новые, до того неизвестные свойства. С другой стороны, развитие труда по необходимости способствовало более тесному сплочению членов общества, так как благодаря ему стали более часты случаи взаимной поддержки, совместной деятельности, и стало ясней сознание пользы этой совместной деятельности для каждого отдельного члена. Коротко говоря, формировавшиеся люди пришли к тому, что у них явилась потребность что-то сказать друг другу. Потребность создала себе свой орган: неразвитая гортань обезьяны медленно, но неуклонно преобразовывалась путем модуляции для все более развитой модуляции, а органы рта постепенно научались произносить один членораздельный звук за другим»^[13]. И далее Энгельс указывает, что «сначала труд, а затем и вместе с ним членораздельная речь явились двумя самыми главными стимулами, под влиянием которых мозг обезьяны по
[29]    
степенно превратился в человеческий мозг...» ^[14]. И далее: «Развитие мозга и подчиненных ему чувств, все более и более проясняющегося сознания, способности к абстракции и к умозаключению оказывало обратное воздействие на труд и на язык, давая обоим все новые и новые толчки к дальнейшему развитию» ^[15].
        Ряд высказываний классиков марксизма-ленинизма, раскрывающих общественную сущность языка как средства общения людей, конечно был знаком ученому, который постоянно твердил о «марксистском» характере своей лингвистической концепции. Безусловно было известно Н. Я. Марру произведение Ф. Энгельса «Роль труда в процессе превращения обезьяны в человека». Но Н. Я. Марр не только никогда не опирался на эту основополагающую работу, а, наоборот, избегал всяких ссылок на нее и в то же время скрыто полемизировал с изложенными в ней взглядами на происхождение человека и человеческой речи.
        Совершенно игнорируя бесспорные достижения марксизма в постановке и решении этого вопроса, Н. Я. Марр уже в 1927 г. заявил, что происхождение языка и пути его развития давно вскрыты его «яфетической теорией»; при этом он только сетовал на то, что ученые «старой школы» никак не хотят его принять, иначе говоря, поверить в «‟труд-магическую” тарабарщину», выдававшуюся им за разрешение проблемы происхождения языка.
        Выдвинутая Н. Я. Марром теория происхождения языка резко противоречит марксизму. Ошибочность ее определяется прежде всего тем, что Н. Я. Марр не признавал одного из основных положений марксистской теории языка — положения о том, что язык не только существует, но и возникает как важнейшее средство человеческого общения, как средство обмена мыслями людей в обществе. Более того, он прямо полемизировал с этим положением, а также с положением о том, что именно звуковой язык с самых первых шагов становления и развития человека был единственным полноценным средством общения людей. Упорно отстаивая свою антимарксистскую концепцию сущности, происхождения и развития языка, Н. Я. Марр заявлял: «...глубочайшее недоразумение, когда начало языка кладут с возникновения звуковой речи, но не менее существенное заблуждение, когда язык предполагают изначально с функцией сейчас первейшей — разговорной. Язык — *магическое средство, орудие производства на первых этапах создания человеком коллективного производства, язык — орудие производства. Потребность и возможность использовать язык как средство общения — дело позднейшее...»^[16].
        Н. Я. Марр объявил, что яфетидология «взорвала все основания для продолжения нереального вопроса об очеловечении животных звуков социально для создания языка, вдвинув между звуковой речью и животным состоянием линейную речь».[17]
        Не трудно заметить, что в приведенных высказываниях Н. Я. Марр фактически полемизирует с марксистской точкой зрения на возникновение языка, изложенной в произведении Ф. Энгельса «Роль труда в процессе превращения обезьяны в человека». Этим ярко характеризуется подлинное отношение Н. Я. Марра к усвоению марксистской теории.
[30]              
        Любопытно, что в этих же статьях, из которых здесь были приведены выдержки, Н. Я. Марр пытается утверждать наличие языка также и у животных. Отличие «языка животных» от языка человека он усматривает в том, что «язык животных... не только представляет достояние каждый особого вида животных, но неотделим от производства, органически нераздельно связанного с их видовой физической структурой, нет здесь момента расхождения, т. е. отхода друг от друга материальной базы и надстроечной категории, нет, следовательно, условий для независимой от природного строения их эволюции, материальная база языков животных — сама природа и только».[18]
        В другой, более поздней статье он утверждает, что еще тогда, когда не было человека, мышление и язык уже «были вместе в „производстве “ животного, животно-коллективном „производстве" по диалектике природы"^[19]; при этом он говорит о некоем «природно-производственном мышлении», «природно-производственном языке», о «мышлении без осознания».[20]
        Все эти в корне противоречащие марксизму утверждения приведены из статей Н. Я. Марра, относящихся к последним годам его жизни, т. е. к тому периоду, когда он, по уверениям пропагандистов его концепции, «учеников» и последователей, уже якобы вполне овладел марксистско- ленинской теорией и строил на ее основе материалистическое советское языкознание.
        Печальную известность получили заявления самого Н. Я. Марра о том, что его «новое учение» о языке — это «единственная строительная языковедная теория в путях марксизма-ленинизма»^[21], что оно построено «методом диалектического материализма на предпосылках дореволюционных достижений»^[22], что «новое учение о языке начинается с Маркса — Энгельса»[23] и т. п. Эти заявления в течение ряда лет на все лады повторялись в многочисленных работах, посвященных пропаганде марровского учения.
        И. В. Сталин, обогатив сокровищницу марксистско-ленинской теории своим гениальным трудом по вопросам языкознания, показал подлинную сущность «марксизма» Н. Я. Марра, сущность той теоретической неразберихи, которую внесли в языкознание Н. Я. Марр и его ближайшие соратники и которая привела к застою исследовательской мысли в этой важной области науки.
        «Марксизм» в представлении Н. Я. Марра сводился к ошибочным, немарксистским положениям о надстроечном характере языка, о «классовости» языка и о якобы «диалектическом», стадиальном развитии языка путем внезапных взрывов. К этим основным ошибкам присоединялось еще множество других неправильных положений, которые Н. Я. Марр так же упорно и настойчиво изображал, как «конкретизацию марксистского метода на языковом материале».
        На каких же идейно-теоретических основах слагалась концепция Н. Я. Марра? Их можно характеризовать как эклектическую смесь различного рода идеалистических взглядов, грубейшего вульгарного социоло-
[31]    
гизма и обрывков отдельных марксистских положений, неправильно понятых и чудовищно извращенных.
        Биографы и апологеты Н. Я. Марра обычно обходили вопрос о тех философских взглядах, на основе которых формировалось и развивалось его мировоззрение в дореволюционный период. Этот вопрос до некоторой степени освещает сам Н. Я. Марр, который в «Автобиографии», написанной в 1933 г., указывает, что в юности «большое влияние» на него оказало «чтение Смайльса („Самодеятельность") и Спенсера»^[24].
        Воспоминание об увлечении популярными книгами Смайльса — проповедника буржуазной морали и индивидуализма — в известной мере характеризует идейную направленность молодого Марра. Указание на влияние идеалистической философии Спенсера также помогает понять многое в формировании той эклектической системы взглядов, с какой Н. Я. Марр пришел к тому, что он сам определял сперва как «стихийное», а затем и как «сознательное» освоение и «использование марксизма».
        Известную роль в формировании теоретических взглядов Я. Я. Марра, несомненно, сыграла концепция А. Н. *Веселовского, с которым он был непосредственно связан в своей филологической работе, протекавшей в стенах дореволюционной Академии Наук и Петербургского университета.
        Позднее, уже в период возникновения и развития так называемого «нового учения» о языке, к идеалистическим взглядам, унаследованным Н. Я. Марром от широко распространенной в среде буржуазной интеллигенции философии *позитивизма, присоединяются сильнейшие реакционно-идеалистические влияния, идущие с буржуазного Запада — от неокантианца Кассирера и от Леви-Брюля.
        «Приобщение» Н. Я. Марра к марксизму с самого начала носило весьма своеобразный характер. Значительную роль в этом играли различного рода «посредники», которые преподносили ему марксистское учение в извращенном виде и в то же время на все лады превозносили заслуги Н. Я. Марра, который якобы своими собственными путями, «стихийно», пришел к созданию «марксистской» языковедной теории. Так, например, академик М. Н. Покровский на съезде историков-марксистов, объявляя Н. Я. Марра «стихийным марксистом», пытался утверждать, что «путь академика Марра — правильный путь, путь, которым всегда шли Энгельс, Маркс, Ленин»[25]. Вульгарный социологизм М.Н. Покровского, несомненно, являлся одним из главных источников, откуда Н. Я. Марр черпал немарксистские положения своей теории, выдававшейся им и его «учениками» и сторонниками за «подлинный марксизм» в языкознании.
        Объявляя свою лингвистическую теорию «ничем незаменимым» «боевым орудием пролетариата в переживаемой нами жестокой классовой борьбе», Н. Я. Марр так определял ее отношение к марксизму:
        «„Яфетическая" теория есть теория языковедения, выработавшаяся методом диалектического материализма на предпосылках дореволюционных достижений, полученных разработкой ощупью, каторжным трудом в идеологической борьбе с инакомыслящим общественным и научным мировоззрением, уже почти десять лет с осознанным использованием марксизма и успевшая за это время сложиться в определенную цельную систему учения об языке».[26]
[ 32 ]             
        Главным образом на основании подобных заявлений самого Н. Я. Марра и его соратников сложилась легенда о том, что Н. Я. Марр в последнее десятилетие своей жизни сознательно и планомерно работал над усвоением марксистско-ленинской теории и сознательно, хотя и допуская отдельные ошибки, применял ее в своих исследованиях. С этим утверждением никак нельзя согласиться. И. В. Сталин с исчерпывающей ясностью показал ошибочность основных теоретических формул Н. Я. Марра, в правильность которых слепо верили многие советские языковеды («язык как надстройка», «классовость языка»).
        Вышеприведенное заявление Н. Я. Марра об «осознанном использовании марксизма» в течение «уже почти десяти лет» следует понимать отнюдь не в смысле сознательного изучения и усвоения им марксизма. Ведь Н. Я. Марр считал себя «стихийным марксистом»; он полагал, что его «учение», благодаря «скачку в методе», произошедшему в результате Октябрьской революции, стихийно «переросло в марксистское». С того момента, когда Н. Я. Марр поверил в «марксизм» своей теории, он и датирует «осознанное использование марксизма». Но из этого вовсе не следует, что Н. Я. Марр под влиянием изучения марксистской литературы «пересмотрел» хоть единое положение своей теории.
        Полагая, что он, в работе над языковым материалом, совершенно независимо, стихийно пришел к созданию языковедного учения, которое якобы «совпало» с марксизмом, Н. Я. Марр этим самым пытался присвоить себе незаслуженную роль самостоятельного «творца» в области марксистской теории, «создателя» марксистского метода в языкознании, стоящего вне какой-либо зависимости от достижений основоположников марксизма- ленинизма.
        Так, например, еще в 1924 г., отвечая своим «ученикам», уверявшим, что он утверждает «марксистские положения», Н. Я. Марр заявлял: «Яфетическое языкознание также не марксизм, как и не теоретическое построение, а если в нем имеются положения, подтверждающие марксистское учение, то, на мой взгляд, тем лучше для него и тем хуже для его противников, так как в реальности положений яфетического языкознания языковые факты не позволяют сомневаться»^[27].
        В 1925 г. он уже сам нашел нужным подчеркнуть, что яфетическое языкознание «неожиданно и без подготовки для себя оказалось утверждающим положения учения об историческом материализме, т. е. в методе скрестилось с марксистским учением»^[28].
        И в дальнейшем Н. Я. Марр не раз говорил о том, что он сам не сознавал того, «что марксизм присущ яфетической теории, что яфетическая теория представляет, как оказалось, приложение и оправдание марксизма в области языкознания»^[29]. Он постоянно подчеркивал, что схождение яфетической теории с марксизмом «явилось независимым, скажу более— неожиданным для нас результатом объективного изучения лингвистических фактов»[30].
        Слепо уверовав в «марксистскую сущность» яфетической теории, Н. Я. Марр далее стал непомерно распространять свои претензии, требуя «ориентации исторических дисциплин, в первую голову археологии,
[33]    
этнологии и истории литературы, на учет фактических ее (т. е. яфетической теории. — А. Д.) положений».^[31]
        Претензии Н. Я. Марра на самостоятельное создание материалистического языковедного, и даже шире — обществоведческого учения, якобы «совпавшего» с марксизмом, особенно отчетливо проявляются в его выступлениях и статьях начала 30-х годов. В докладе «Яфетидология в ЛГУ» он откровенно заявлял: «Яфетидология имеет притязание на большее, именно на то, что ею отработан метод, притязание на выделение из себя теории, сигнализующей, если не вскрывающей окончательно этапы развития в истории материальной и надстроечной культуры.
        И вот здесь явная встреча с марксизмом» ^[32].
        Там же, подчеркивая независимость своих «марксистских» выводов, Н. Я. Марр счел нужным заметить, что «при явно, тем не менее, марксистском ныне характере самого метода, нет, думаю, надобности ни смущаться перед расхождением яфетической теории с марксизмом в некоторых положениях или в кое-каких терминах, ни торопиться исправлять яфетические формулировки и выражения без проверки их на фактах, лежащих в их обоснованиях»^[33].
        Это не помешало ему тут же заявить, что яфетическая теория «на достигнутом ею этапе своего развития целиком сливается с марксизмом, она входит в него как неразрывная часть, а в некоторых областях как необходимое подспорье при конкретизации его общих положений, тождественных с яфетидологическими, на материале не одном языковом, и несет с собою не только теоретические последствия для академической науки, но идентичные с марксизмом политические организационные выводы для общественной работы...»^[34].
        Приведенные высказывания самого Н. Я. Марра — яркое свидетельство присущих ему необоснованных теоретических претензий на создание самостоятельного «марксистского языкознания».
        Объективный анализ работ Н. Я. Марра и, в частности, встречающихся в них ссылок на марксистскую литературу убеждает нас в том, что он никогда не пытался учиться у создателей научного мировоззрения пролетариата. «Н. Я. Марр действительно хотел быть и старался быть марксистом, но он не сумел стать марксистом»^[35]. Слепо уверовав в свой «стихийный марксизм», он не соглашался поступиться ни единым положением своей антимарксистской, псевдонаучной лингвистической концепции. Все его старания сводились к тому, чтобы разыскать в произведениях классиков марксизма-ленинизма отдельные цитаты, якобы подтверждающие его, Н. Я. Марра, взгляды. Что же касается высказываний классиков, особенно непосредственно относящихся к вопросам языкознания и совершенно явно выбивавших всякую почву из-под его ошибочных утверждений, то он их попросту игнорировал или скрыто полемизировал с ними. Когда же нельзя было не видеть вопиющего несоответствия псевдонаучных положений его теории высказываниям по вопросам языкознания классиков марксизма, Н. Я. Марр высокомерно заявлял, что Маркс и Энгельс оказались «с новым тогда индоевропейским учением об языке на руках» и что «в конкретной работе они все-таки шли в линии
[34]    
единственно существовавшей лингвистики».[36] Иначе говоря, Н. Я. Марр все неугодное ему в марксистской теории языка пытался попросту ликвидировать, относя за счет ненавистной ему «индоевропеистики».
        Совершенно не соответствует истине мнение, что Н. Я. Марр, под воздействием сознательно усваиваемой им марксистской теории, неустанно пересматривал и совершенствовал свое лингвистическое учение. Н. Я. Марр действительно часто и иногда довольно резко изменял отдельные положения своего «нового учения» об языке. Но, во-первых, изменения эти были не так уже существенны, как он их оценивал сам и как это казалось его «ученикам»; во-вторых, и это главное, изменения эти вели исключительно к развитию и усилению идеалистических и вульгарно-социологических основ его концепции. К «усвоению» же марксизма эволюция марровского учения не имела никакого отношения.
        Все это говорит о полной бесплодности попыток Н. Я. Марра стать марксистом. Для того чтобы действительно стать марксистом, он должен был отказаться от всех положений своей немарксистской теории, отказаться от самого метода лингвистических исследований, от идеалистического элементного анализа, на основе которого он в течение ряда лет строил всю свою лингвистическую работу. Другими словами, Н. Я. Марр должен был признать полный крах своих исследований в области лингвистической теории, крах всей своей языковедной работы с «мировым охватом» и начинать сначала, вернувшись к конкретным исследованиям отдельных языков. Однако он этого не сделал и, видимо, не мог сделать.
        Широко распространенная среди представителей «нового учения» о языке оценка последних лет деятельности Н. Я. Марра сводилась к тому, что в эти годы (1930—1934) он особенно интенсивно изучал произведения классиков марксизма-ленинизма и поэтому особенно плодотворно работал над развитием «марксистского» языкознания.
        Действительно, статьи Н. Я. Марра этих лет пестрят ссылками на произведения-Маркса, Энгельса и Ленина. Если в предшествующие годы Н. Я. Марр, в общей форме декларируя «марксизм» своей теории, лишь изредка пытался отмечать несуществующие «марксистские параллели» своим немарксистским положениям, то такие статьи последних лет его жизни, как «Маркс и проблемы языка», «Язык и современность», «Сдвиги в технике языка и мышления», «Предисловие» к сборнику «Маркс, Энгельс, Ленин, Сталин о проблемах языка и мышления» и другие свидетельствуют о его напряженных, но бесплодных метаниях по страницам непонятых им произведений классиков марксизма-ленинизма.
        Названные статьи Н. Я. Марра производят тяжелое впечатление. Хаотическое изложение обрывочных и туманных собственных мыслей и беспорядочные ссылки на отдельные произведения классиков марксизма, в большинстве случаев никак не приведенные в связь с трактуемой темой и извращенно толкуемые — все это говорит о беспомощных попытках Н. Я. Марра во что бы то ни стало спасти свою лингвистическую концепцию — с ее магией, космическим мышлением, тотемами, элементами и т. п. Бросаясь за поддержкой во все стороны, лишь бы как-нибудь подвести под свое идеалистическое учение философское обоснование, Н. Я. Марр открыто обращается к реакционно-идеалистической зарубежной философии, выискивая в редактируемом Леви-Брюлем журнале «Revue philosophique de la France et de l'étranger» такие «ценные», по его мнению, исследования, как статья Р. Рюже (R. Ruger) «Знание как космический факт»
[35]    
(«La connaissance comme fait cosmique) и т. п. ^[37] При этом он заявляет, что «языковедная философия может быть творческой, не обреченной на гибель лишь при органической увязке с закономерностями космоса» ^[38]. Далее Н. Я. Марр обращается за помощью к *агностику А. Пуанкаре, для которого «вещи суть „группы ощущений»^[39] и которого, как известно, В. И. Ленин называл крупным физиком, но мелким философом.[40] в. Афоризмом Пуанкаре: «Мысль — молния среди долгой ночи», афоризмом, стоящим в неразрывной связи с характерным для философского мировоззрения Пуанкаре *агностицизмом, Н. Я. Марр пытается обосновать свои идеалистические семантические пучки.[41]
        Итак, мы видим, что теоретический путь Н. Я. Марра менее всего может быть назван путем усвоения и развития марксистско-ленинской теории в области языкознания. Все основные линии развития его лингвистической концепции — это последовательное нагромождение ошибочных вульгарно-социологических формул, совершенно не обоснованных выводов и идеалистических теорий, заимствованных из мутных источников реакционной буржуазной философии. Все это делает понятным, как мог Н. Я. Марр до последних дней своей жизни отстаивать выдвинутую им еще в начале 20-х годов фантастическую теорию первобытной магии и магического происхождения звуковой речи, со всеми ложными вытекающими из нее выводами.

         2

        Критика марровской теории происхождения языка имеет весьма существенное значение для преодоления ошибок Н. Я. Марра, для ликвидации того вреда, который нанесло языкознанию распространение антимарксистского «нового учения» о языке.
        В общей лингвистической концепции Н. Я. Марра его теория происхождения языка занимает одно из центральных мест. Она является своего рода узлом, в котором сходятся нити ошибочной трактовки различных вопросов, — вопросов развития языка вообще и отдельных языков в частности, вопросов истории слов и их значений и даже вопросов грамматики. Особенно же тесно эта теория связана с марровской трактовкой вопросов истории мышления и семантики.
        В основных своих чертах теория происхождения языка Н. Я. Марра сводится к следующему: первичная речь человечества была не звуковой, а «ручной», или «линейной», или «кинетической» (язык жестов). Ей соответствовало и особое, «ручное» мышление. Звуковая речь возникает, по мнению Н. Я. Марра, уже на очень позднем этапе развития человечества, в эпоху верхнего палеолита. При этом Н. Я. Марр считал, что возникла звуковая речь отнюдь не как «разговорная», отнюдь не для целей общения людей. Функцию средства общения, по Марру, еще долго после возникновения звуковой речи выполняла речь «ручная». Н. Я. Марр полагал, что звуковая речь первоначально возникала как «средство производства» в «труд-магическом действе» (к которому, согласно идеалистической марровской концепции, сводилось все первобытное производство).
[36]              
        Первые элементы звуковой речи Н. Я. Марр считал возникшими из нечленораздельных выкриков, издававшихся жрецами в процессе «труд- магического действа», т. е. в процессе первобытных культовых обрядов.
        Эти нечленораздельные выкрики должны были означать обращения, призывы к племенному божеству, тотему, затем обозначать само это божество и в то же время служить наименованием всего первобытного коллектива — племени (отсюда Н. Я. Марр выводит и происхождение племенных названий). Основываясь на своей идеалистической концепции стадий первобытного мышления, Н. Я. Марр относит возникновение звуковой речи к периоду смены «тотемического мышления» «космическим». Поэтому первичные значения слов сводятся, по Марру, кроме обозначений тотемов, составляющих древнейший слой семантики, к наименованиям явлений космического порядка —- «небо», «вода», «солнце» и т. п.
        Древнейших элементов звуковой речи Н. Я. Марр насчитывал всего четыре: сал, бер, йон, рош. Эти четыре элемента, будучи еще нерасчленен- ными («диффузными») звуковыми комплексами, выступали как составная часть «труд-магического действа». К этим четырем первоначальным звуковым комплексам генетически сводится, по мнению Н. Я. Марра, все богатство лексики всех языков мира.
        Характерной чертой первобытных слов - элементов Н. Я. Марр считал их «нерасчлененность», «диффузность» не только с звуковой стороны, но и в отношении их значений.
        Н. Я. Марр также полагал, что звуковая речь, возникнув как орудие магии и лишь впоследствии приобретя разговорные функции, в течение долгого времени была достоянием «класса» жрецов или магов, которые и использовали ее в своих «классовых» интересах. Только гораздо позднее она, наконец, получила всеобщее распространение.
        Рассматривая свои четыре элемента как первооснову всех языков, Н. Я. Марр считал возможным посредством так называемого палеонтологического анализа возводить материал современных языков к первобытному состоянию человеческой речи. Каждое слово любого языка, по Марру, может быть разложено на первичные элементы сал, бер, йон, рош, продуктом многократных скрещений которых оно якобы всегда является. При этом в палеонтологическом анализе Н. Я. Марра большую роль играют внеисторические сопоставления слов самых различных языков, сопровождаемые фантастическими сопоставлениями в области семантики. Именно такой метод и давал Н. Я. Марру основания считать свой элементный анализ «не формальным», а «идеологическим».
        Таково общее содержание марровской теории происхождения языка. Как мы видим, оно составляет и основу марровской концепции процессов языкового развития, а также в значительной мере определяет применявшийся Н. Я. Марром метод лингвистических исследований (так называемый палеонтологический анализ по элементам).
        Остановимся более подробно на некоторых положениях этой теории.
        Несмотря на имевшиеся в произведениях классиков марксизма указания, что именно звуковой язык с самого начала возник как средство общения, обмена мыслями в человеческом обществе, как непосредственная действительность мысли, Н. Я. Марр выдвинул свою теорию «ручной» речи, настаивал на ней до самых последних дней и считал ее одним из главных достижений своего «нового учения».
        Оперируя гипотетической хронологией, он заявлял, что «руки служили орудием общения, руками говорили в течение многих десятков тысячелетий, говорили ручной речью, языком кинетическим, языком жестов и
[37]    
мимических движений, и люди в обиходной жизни не нуждались ни в какой звуковой речи».^[42]
        Ошибочная постановка вопроса о языке и мышлении привела Н. Я. Марра к идеалистическому отрыву мышления от языка. Н. Я. Марр, в противовес марксистско-ленинскому разрешению этого вопроса, утверждал, что «одна из основных предпосылок правильной постановки проблемы о мышлении, это — признание, более того — осознание того колоссального значения, которое присуще ручной речи, как средству, организующему в производстве, поведении, мировоззрении и, разумеется, в языке вообще»^[43]. Оперируя недоказуемыми гипотезами, он говорил о том, что за время многотысячелетнего существования «ручной» речи «в мышлении произошли громадные сдвиги», что именно «благодаря ей мышление оформилось»^[44], что «ручная» речь сперва «была неизмеримо богаче и точнее», чем возникшая впоследствии рядом с ней звуковая, и что она была «единственным разговорным языком, отвечающим всем жизненным потребностям».
        «Про звуковую речь,— пишет он,— можем смело утверждать, что вначале ее не было: не было ни духа, ни материи звуковой речи. В начале был, казалось бы, лишь смененный звуковой речью ручной язык, разумеется с мышлением. Было особое ручное мышление»^[45]. Что касается элементов звуковой речи, то они, по мнению Н. Я. Марра, долго служили «лишь подсобным материалом, ограничивавшим свое использование кругом предметов и представлений магического порядка»[46].
        И. В. Сталин показал всю несостоятельность марровской гипотезы о первоначальности «ручного» языка. Нельзя считать равнозначными язык жестов и язык слов; в корне ошибочной является точка зрения Н. Я. Марра о том, что человеческое общество до появления звукового языка общалось с помощью «ручного» языка.
        И. В. Сталин указывает, что звуковой язык, или язык слов, «был всегда единственным языком человеческого общества, способным служить полноценным средством общения людей. История не знает ни одного человеческого общества, будь оно самое отсталое, которое не имело бы своего звукового языка. Этнография не знает ни одного отсталого народца, будь он таким же или ещё более первобытным, чем, скажем, австралийцы или огнеземельцы прошлого века, который не имел бы своего звукового языка»[47].
        И. В. Сталин подчеркивает огромную роль звукового языка в истории человечества. Эта роль начинается уже с самого выделения людей из животного мира; звуковой язык явился одной из тех сил, которые помогли людям объединиться в общество, развить свое мышление, организовать общественное производство и вести успешную борьбу с силами природы.
        В трудах И. В. Сталина всесторонне освещена непосредственная связь, существующая между языком (звуковым) и мышлением.
        Мышление не могло бы реализоваться без помощи слов, без помощи грамматики, в правилах которой отложились результаты его огромнойабстрагирующей работы. Вне материальной языковой оболочки невозможно существование и развитие мышления.
[38]              
        И. В. Сталин говорит о ничтожном значении крайне бедного и ограниченного языка жестов. «Это, собственно, не язык, и даже не суррогат языка, могущий так или иначе заменить звуковой язык, а вспомогательное средство с крайне ограниченными средствами, которым пользуется иногда человек для подчёркивания тех или иных моментов в его речи».^[48]
        Итак, мы видим, что выдвинутая Н. Я. Марром теория «ручной» речи, якобы «равноценной» звуковому языку и предшествовавшей ему в развитии человеческой речи, является в основе своей ошибочной. Пытаясь развивать ее, Н. Я. Марр еще более усугублял допущенные им ошибки. Так, например, трактуя вопрос о происхождении «ручной» речи, он оставался верным себе в отрицании марксистского положения о том, что основная, определяющая функция языка — это служить средством общения, обмена мыслями в обществе. По его мнению, не только звуковая речь, но и «предшествовавшая ей ручная, тем более вообще линейная, в частности графическая, не была с возникновения разговорной, она была вначале производственной» ^[49]. Звуковой язык, писал он, — «сменил ручную речь, уже и разговорную, прежде всего как производственно-культовую, т. е. как решающее магическое орудие самого производства»^[50].
        Истоки человеческой речи Н. Я. Марр искал отнюдь не в потребности людей в общении, с необходимостью возникшей как один из основных, определяющих моментов становления человеческого общества. Подобно реакционным философам-идеалистам — этим «ученым приказчикам теологов» (по меткому выражению В. И. Ленина) — Н. Я. Марр целиком погружал истоки речи в магически-культовую обрядность. При этом Н. Я. Марру не чужды были и попытки биологизировать процесс возникновения речи, хотя он неоднократно декларировал отрицательное отношение к широко распространенным в буржуазном языкознании биологическим теориям. Утверждая, например, что «длительное господство кинетической речи... и явилось источником создания мыслей и укрепления их работы»^[51], он в то же время заявлял: «Добрая часть кинетической речи могла происходить на начальной стадии ее развития автоматически, под влиянием аффекта, без способности воспринять последствие и причину и их связь, без надобности в мышлении, самопроизвольно, как акт физической деятельности плоти». ^[52]
        Любопытно, что и «ручную» речь Н. Я. Марр не считал первоначальным языком человечества. Говоря о стадиальных сменах «стандартизованных языков», он утверждал, что «ручной» язык некогда одержал победу над «комплексным не дифференцированным пантомимо-мимическо-звуковым пиктографическим со зрительным мышлением»^[53]; «локализовав мышление в правой руке, ручной язык взял верх и, стандартизованный, охватил весь мир; его сменил звуковой язык в первой стадии своего развития с тотемическим мышлением, космическим и микрокосмическим, развернутым в пределах возможностей ручной речи, на второй стадии — с формальным логическим мышлением...».[54]
        К вопросу о марровской концепции стадий мышления мы еще вернемся ниже; теперь же мы кратко остановимся на том, как Н. Я. Марр конкретно
[39]    
представлял себе процесс перехода человечества с «ручной» речи на звуковую. Нагромождая фантастические гипотезы, он утверждал, что звуковой язык «на первых шагах своего роста распространяется так же, как впоследствии грамотность среди неграмотных».^[55] Этот процесс совершался, по мнению Н. Я. Марра, ценой громадных усилий, путем борьбы «женской матриархальной организации» ^[56], достоянием которой являлся «ручной» язык. «Ручной» язык, который всегда используется как вспомогательное средство, весьма ограниченное в своих возможностях, — это, по Марру, «женский язык, лишь постепенно загнанный в отдаленные районы в результате антагонизма говоривших на них противоборствующих сторон социально-экономических образований»^[57].
        Все ошибки Н. Я. Марра, совершенные им при попытке самостоятельно разрешить вопрос о происхождении языка, с неизбежностью вытекают из полного непонимания им общественной сущности языка как средства обмена мыслями в обществе. Об этом, кроме уже приведенных высказываний Н. Я. Марра, убедительно свидетельствуют следующие его слова: «Когда звуковая речь началась, и тогда еще не сразу устанавливался обыденный, или повседневный язык. Ничего подобного. Люди продолжали говорить линейной речью, жестами, только приправляя ее звуками. Вы, вероятно, думаете, что тогда, с нарождением звуковой речи, люди интересовались тем, как называть „нос" или „хлеб", или „пошел домой"? Совершенно нет, обыденная речь возникла очень поздно»^[58].
        Это заявление Н .Я. Марра непосредственно подводит нас к «„труд-магической" тарабарщине», которая окутывает густым туманом все его бесплодные попытки разрешения коренных вопросов языковедной теории.
        Не замечая того, что развиваемые им идеи полностью противоречат основам марксистского подхода к языку, Н. Я. Марр утверждал: «Раз возникновение членораздельных звуков отнюдь не вызывалось потребностями общения, раз для этого имелся обиходный язык линейный и ручной, раз возникновение членораздельных звуков не могло вызываться потребностью звуковой речи, раз ее не было и нужды в ней не было, то происхождение приходится искать в иных условиях трудовой жизни... Происхождение это приходится искать в магических действиях, необходимых для успеха производства и сопровождавших тот или иной коллективный трудовой процесс» ^[59].
        Эта идеалистическая точка зрения последовательно проводится Н. Я. Марром во всех лингвистических работах последнего десятилетия его жизни, сочетаясь с грубейшей вульгарно-социологической формулой «классовости» языка.
        «Потребность в звуковой речи, — пишет он, — возникла с образованием зачатков классовой дифференциации, когда в связи с магией выработалась специальная группировка с таинственными магическими действиями в плясках, песне и играх, где в процессе мерного выкрикивания стали выделяться артикулированные звучания, членораздельные комплексы будущих отдельных звуков, слова — символы магического значения»^[60]. Возникшие таким путем пресловутые четыре элемента, к которым Н. Я. Марр возводит словарный состав всех языков мира, не означали,
[40]    
по его мнению, «вначале ничего, имея лишь функцию магического средства, впоследствии стали тотемами, далее предметами культа, далее божествами отдельных социальных группировок и сделались еще позднее... племенными названиями»[61]. Появившиеся как «материальные выразители магии», первичные элементы звуковой речи (четыре элемента) «долго не могли иметь никакого словарного значения... каждый из этих четырех элементов в магическом восприятии сигнализовал одинаково с другими тремя главную таинственную силу магии, покровителя и тотема определенной социальной группы, впоследствии тотема племени, бога»^[62]. Из выдвигаемого Н.Я. Марром положения о первоначальном «культовом характере» звуковой речи последовательно вытекает и вся его концепция первобытной семантики, неразрывно связанная с идеалистической трактовкой вопросов первобытного мышления: «Первые слова использовались, естественно, для наречения сокровенных, неуказуемых предметов, не указуемых по суеверному страху или физической невозможности, и, невольно, состав первичный звукового языка — культовый, и звуковая речь в этом смысле вскрывает на первых же порах вселенское мировоззрение, космическое».^[63]
       Приведенные высказывания Н. Я. Марра показывают, в какую пропасть идеализма завело его непонимание марксистского учения об общественной сущности языка. Марксистскому пониманию языка как средства человеческого общения, как непосредственной действительности мысли Н. Я. Марр пытался противопоставить теорию «магически-культового» происхождения языка, теорию, непосредственно уводящую в болото поповщины, мистицизма. По своей реакционности выдвинутая Н. Я. Марром «магическая» концепция происхождения языка сближается с мистическими домыслами немецких романтиков, говоривших о «магической функции» языка, с измышлениями их современных последователей, а также с откровенно религиозной точкой зрения на язык как на «дар божий».
        В связи с критикой марровской теории происхождения языка нельзя не остановиться на его трактовке вопросов первобытного мышления.
        Идя по стопам буржуазных этнографов и философов— Фрезера, Леви- Брюля, Кассирера и др., — Н. Я. Марр оказался в числе тех «историков культуры», которые, как остроумно заметил М. Горький, изображали первобытных людей «философствующими идеалистами и мистиками, творцами богов, искателями „смысла жизни”»[64].
        Ошибочно отождествляя мышление с мировоззрением, Н. Я. Марр приписывал мышлению все содержание религиозных верований, возникавших как результат слабости первобытных людей в борьбе с силами природы.
        Н. Я. Марр, вслед за Леви-Брюлем, развивал теорию о так называемом дологическом мышлении, которое не может устанавливать реальные связи, существующие между предметами и явлениями объективного мира. Согласно этой теории, сознание первобытных людей целиком состоит из разного рода иллюзорных, магических представлений. Внутри этой, утверждаемой им стадии дологического мышления Н. Я. Марр, перенося элементы религиозного миросозерцания, присущего человеческим обществам на определенных ступенях их развития, на мышление первобытного человечества в целом, пытался устанавливать еще особые стадии тотеми-
[41]    
ческого мышления и космического мышления. С переходом от стадии тотемической к стадии космической он связывал возникновение звуковой речи.
        «Стадия развития звукового языка, — пишет он, — предполагает космическое мировоззрение»[65]; «...звуковая речь зачалась при космическом мировоззрении на грани расставания с тотемическим»[66].
        Исходя из немарксистского понимания языка как надстройки, И. Я. Марр всю основу семантики языка выводил из представлений религиозного характера, не понимая коренного различия, существующего между этими наростами, появляющимися на древе всесильного объективного человеческого познания, и самим этим познанием. Н. Я. Марр утверждал, что первобытные люди «мыслили мифологически, мыслили так называемым „дологическим“ мышлением, собственно они еще не „мыслили“, а мифологически воспринимали, ибо не было еще логической дифференциации в надстроечном мире, осознании, так как в самой общественности, ее строе, не было дифференциации производства» ^[67].
        Пытаясь возводить с помощью палеонтологического анализа такие слова современных языков, как строить, дом, к начальным ступеням развития звуковой речи, Н. Я. Марр утверждал, что в ту эпоху, когда «пошло первое строительство», «ни „дом", что „строили", ни „рука", чем строили, не воспринимались с точки зрения техники... Воспринимались же они только и только как тотемы, на стадии космического мировоззрения — астральные „звезды", „луна", „солнце", раньше вообще „небо" (микрокосмически — „рука") и в то же время они служили неизбежно названиями соответственных производственных коллективов...»^[68].
        Представляя себе весь ход развития человеческого мышления в первобытные эпохи как стадиальную трансформацию одной системы иллюзорных мировоззрений в другую такую же систему (смена тотемического мышления космическим), Н. Я. Марр не понимал того, что подлинное развитие мышления состоит в непрерывном росте познания предметов и явлений реального мира. Он не понимал того, что познание — это достигаемой в процессе и в результате общественной практики отражение человеческим мышлением природы, совершающееся путем обобщения отдельных конкретных явлений, образования понятий, законов.
        Н. Я. Марру было совершенно чуждо марксистское представление о том, что процесс развития человеческого познания с самого начала идет путем накопления элементов материалистического понимания предметов и явлений объективного мира, путем углубления проверяемого практикой познания, путем преодоления ошибочных идеалистических воззрений. Поэтому мышление первобытных людей Н. Я. Марр изображал как мистический туман, как хаос религиозно-магических представлений, как тупик, из которого непонятно каким образом могло развиться логическое мышление современных людей.
        Превратное представление о мышлении первобытных людей соответствовало у Н. Я. Марра не менее превратному представлению о первобытном производстве, которое он, идя по стопам зарубежных этнологов-идеалистов, мыслил как неразрывно слитое с магией.
        Выдвинув уже в начале 20-х годов (как увидим ниже — под влиянием идей Веселовского) свою концепцию «труд-магического действа», он и
[42]    
в одной из последних своих работ утверждал: «В первобытном обществе магия и труд неделимы, они лишь изменчивы, неразлучимы, как мышление и язык».[69]
       Таким образом, все основные факторы развития человеческого общества — труд, мышление, язык — Н. Я. Марр, став на путь идеализма, безоговорочно растворял в первобытной магии, в религиозно-магических представлениях.
        Мы видим, что марровская концепция истории первобытного общества, включая сюда первобытное производство, мышление и язык, представляет собой нагромождение идеалистических ошибок. Согласно этой концепции, основное в первобытном производстве составляли попытки магического воздействия на божество — тотем, мышление давало только извращенное отражение реального мира, а в языке находили себе выражение лишь разного рода иллюзорные представления. Ясно, что такая концепция ничего общего не имеет с марксистско-ленинской наукой. Она нанесла большой вред советскому языкознанию, этнографии, фольклористике, археологии.
        Корни ошибок Н. Я. Марра лежат в характерном для идеализма раздувании одной из черточек, граней познания в абсолют, оторванный от материи, от природы, от реальных фактов.
        Факт наличия религиозно-магических представлений и обрядов у древнего человечества Н. Я. Марр, идя вслед за этнологами-идеалистами, неправомерно обобщил, не видя за этим фактом основного и определяющего в практической деятельности и сознании человека, не видя тех завоевываемых в процессе практики элементов материалистического познания мира, которые, начиная с самых первых шагов развития человечества, являлись действительной основой подлинного прогресса.
        Марксистско-ленинская философия не отрицает существования первобытного идеализма, который порождался невежеством первобытных людей, их слабостью в тяжелой борьбе с силами природы.
        В. И. Ленин пишет: «Раздвоение познания человека и возможность идеализма ( = религии) даны уже в первой, элементарной абстракции [,,дом“ вообще и отдельные домы].
        Подход ума (человека) к отдельной вещи, снятие слепка (= понятия) с нее не есть простой, непосредственный, зеркально-мертвый акт, а сложный, раздвоенный, зигзагообразный, включающий в себя возможность отлета фантазии от жизни; мало того: возможность превращения (и притом незаметного, несознаваемого человеком превращения) абстрактного понятия, идеи в фантазию (в последнем счете = бога)» ^[70].
        В. И. Ленин учит нас, что познание человека не есть «прямая линия, а кривая линия бесконечно приближающаяся к ряду кругов, к спирали. Любой отрывок, обломок, кусочек этой кривой линии может быть превращен (односторонне превращен) в самостоятельную, целую, прямую линию, которая (если за деревьями не видеть леса) ведет тогда в болото, в поповщину...».[71]
       Ф. Энгельс указывает, что религия «возникла в самые первобытные времена из самых невежественных, темных, первобытных представлений людей о своей собственной и об окружающей их внешней природе».^[72]
[43]           
        Таким образом, идеализм, поповщина, несомненно, имеют свои гносеологические корни, но не они определяют собой развитие человеческого мышления. В. И. Ленин подчеркивает, что идеализм и поповщина — это «пустоцвет, бесспорно, но пустоцвет, растущий на живом дереве, живого, плодотворного, истинного, могучего, всесильного, объективного, абсолютного человеческого познания».[73]
       Человеческое общество, начиная с первых шагов своего возникновения и развития, борясь в своей практической деятельности с идеалистическими заблуждениями, проделало громадные успехи в объективном познании предметов и явлений окружающего мира. И в языке, являющемся необходимым средством обмена мыслями в обществе, закрепились результаты работы мышления, успехи познавательной работы человека.
        В трудах И. В. Сталина во всей полноте раскрыта огромная и почетная роль, которая принадлежит языку в истории человечества и, в частности, в развитии человеческого познания. «Реальность мысли проявляется в языке»[74], — учит И. В. Сталин. Могучий, всесильный процесс объективного познания человеческим обществом законов и явлений реального мира осуществляется с помощью языка, который выступает как важнейшее средство человеческого общения, как орудие борьбы и развития общества.
        Теперь стало совершенно ясно, что идеализмом является не только теория Н. Я. Марра о происхождения звуковой речи— с ее магией и тотемами,— но что и его концепция семантики также насквозь пропитана идеализмом: «магическая теория» происхождения языка и марровское «учение» о путях и законах семантического развития — это две стороны одной и той же порочной, в корне враждебной марксизму концепции.
        Ошибка Н. Я. Марра в вопросе о происхождении и развитии языка состоит не только в том, что он пытался вывести истоки человеческой речи из магии, отрицая ее подлинную общественную сущность. В своей семантической теории он дал совершенно извращенную трактовку роли языка в развитии человеческого познания. Отождествляя язык с надстройкой и мышление с религиозным мировоззрением, Н. Я. Марр пытался изобразить язык в виде беспорядочного склада, в котором сохраняются всевозможные остатки религиозно-мифологических представлений, начиная от первобытных эпох. К поискам пережитков тотемизма, космической мифологии и т. п., в сущности, и сводится все содержание конкретно-лингвистических изысканий Н. Я. Марра, осуществлявшихся с помощью антиисторического анализа по четырем элементам. Таким образом, огромная положительная роль языка в истории человечества марровским «новым учением» фактически оказалась сведенной на-нет.
        В антимарксистской теории происхождения языка Н. Я. Марра большое место занимала также формула классовости языка. Н. Я. Марр считал, что жрецы или маги в первобытную эпоху составляли особый «класс», эксплоатировавший всю остальную массу общества. «Класс» жрецов захватил, по мнению Н. Я. Марра, звуковую речь в свои руки и превратил ее «прежде всего в орудие коллективной эксплуатации и одновременно в орудие борьбы с эксплуатируемой производственной группировкой и средство человеческого общения в своей производственной группировке»^[75]; «...звуковая речь существовала классовая, являясь орудием
[44]    
классовой борьбы в руках господствующего слоя, как впоследствии письменность»[76]. Звуковой язык был «орудием власти», достоянием «класса, жрецов», масса же «оставалась еще без звуковой речи, ей было достаточно иметь линейную речь. Она была так же неграмотна по звуковой речи, как у нас в XX веке есть неграмотные по письменности. Просто писать не умеют. Так было и тогда. Язык звуковой распространялся так же, или так же имели интерес не распространять его, как не распространяли грамотность»^[77]. При этом «становление языка разговорным» Н. Я. Марр рассматривал как «демократизацию».[78]
       Доводя до полного абсурда свою теорию классовости языка, Н.Я. Марр, кроме того, полагал, что в первобытную эпоху и «мышление также не было и не могло быть достоянием всех масс, как не был общим достоянием язык».[79]
       И. В. Сталин, подвергнув глубокой и всесторонней критике немарксистскую формулу Н. Я. Марра насчет «классовости» языка, кратко остановился также на его ошибочной идее о том, что уже в первобытном обществе якобы существовал «классовый» язык.
        «Не трудно понять, что в обществе, где нет классов, не может быть и речи о классовом языке. Первобытнообщинный родовой строй не знал классов, следовательно, не могло быть там и классового языка, — язык был там общий, единый для всего коллектива. Возражение о том, что под классом надо понимать всякий человеческий коллектив, в том числе и первобытно-общинный коллектив, представляет не возражение, а игру слов, которая не заслуживает опровержения».[80]

         3

        К попыткам постановки проблемы происхождения языка, так же как и других вопросов теоретического языкознания, Н. Я. Марр пришел от своих специальных исследований в области так называемых яфетических языков. Побуждаемый стремлением обосновать право на самостоятельное изучение кавказских языков, как особой «яфетической семьи», Н. Я. Марр прилагал все усилия к тому, чтобы подчеркнуть особую значимость «яфетических» изысканий. При этом он аргументировал важность для науки исследования кавказских языков не только тем, что эти языки мало и поверхностно изучены, хотя носителями их являются многочисленные народы Кавказа, создавшие богатую и оригинальную культуру и обладающие древней историей и большим будущим, но и тем, что яфетические языки являются древнейшими среди языков Европы и Азии, непосредственно сохранившими пережитки древней речи человечества. Гипотетические сопоставления с исторически незасвидетельствованными или сохранившимися в трудно доступных для расшифровки надписях загадочными языками исчезнувших народов Средиземноморья, беспочвенные фантазии о «третьем этническом элементе» и его остатках, «загнанных» в горы Кавказа, Памира и Пиренеев, мечты о якобы существовавшей некогда прекрасной цивилизации «яфетидов» и т. п. — все это сообщало построениям Н. Я. Марра начала 20-х годов весьма дешевый романтический характер, манило любителей «новизны» в неизведанные дали до-истории.
        Наивное стремление Н. Я. Марра доказать особую, исключительную
[45]    
«древность» изучавшихся им языков не является новым в языкознании. Попытки «выяснить», какой язык является «самым древним», делались не раз. Достаточно напомнить рассказ Геродота о египетском фараоне Псамметихе, который, желая узнать, какой народ древнее, приказал подслушать первое слово детей, воспитанных вдали от людей и никогда не слышавших речи.
        Согласно распространенной в средние века и позднее теологической точке зрения, наиболее древним считался язык библии, т. е. древнееврейский.
        В новое время попытки доказать «древность» и «первенство» того или иного языка обычно носили националистический характер. Ярким примером в этом отношении может служить произведение Лукашевича «Чаромутие»^[81]. По фантастическому мнению Лукашевича, славянские языки — это древнейшая речь человечества, другие же языки произошли от того, что маги и кудесники некогда «замутили чарами» исконные славянские слова. Известный писатель середины XIX в. А. Вельтман также прославился произведением, носящим название «Аттила и Русь IV—V вв.», в котором он утверждал, что в мифологические времена все люди якобы были славянами. Н. А. Добролюбов подверг уничтожающей критике фантастические упражнения А. Вельтмана.
        Остроумно высмеивая нелепые домыслы А. Вельтмана, И. А. Добролюбов следующим образом характеризует применяемые им «исследовательские приемы»: «Филологические приемы г. Вельтмана основаны на следующих, весьма простых, открытых им законах языка:
        1) При переходе слов из одного языка в другой, всякая гласная может превращаться во всякую гласную.
        2) Всякая согласная может превратиться во всякую согласную.
        3) Во всяком слове, согласно требованиям благозвучия, может быть выпущена или прибавлена всякая, как гласная, так и согласная буква, а равно и целые слоги.
        NB. Нередко также гласные превращаются в согласные, и наоборот.
        Как видите, филологическая система — весьма простая, и г. Вельтман пользуется ею неутомимо и делает открытия, в самом деле блестящие. Например, вот хоть бы гунны — кто бы это были, по вашему? По-латыни они пишутся Cuni и Huni; теперь можете догадаться? Нет? Так Вельтман еще приближает их к русскому: chuni. Все еще не отгадываете? Ну, автор „Аттилы" дает им еще более русский вид: Chueni (стр. 89). Неужели и теперь не знаете? Это уж, кажется, так чисто по-русски, что чище быть нельзя; только напишите это самое русскими буквами — что выйдет? Г. Вельтман уверяет, что выйдет: кыяне, т. е. киевляне, обитатели города Киева».
        И далее Н. А. Добролюбов приводит еще ряд фантастических этимологий А. Вельтмана:
        «Аланы — славяне, потому что они называются иногда Vulani, т. е. волынцы, от слова воля;...»
        «Герулы — тоже славяне, потому, что они лугари (герулы, гелуры, лугеры, лугари).
        Испанцы и португальцы — славяне же, что несомненно доказывается тем, что у них есть лужичане (Лузитания) и реки Туга („Tago") и Тур (Дуэро)».
[ 46]              
        «Кимеры — славяне (кимвры, цимбры, симбры, сербы)».
        «Кельты — славяне; это была челядь у кимвров, т. е. сербов, а историки, не имевшие сочувственного настроения, приняли и их за народ».
        «Словом все народы древнего и нового мира оказываются славянами, кроме тех готов, которые по этому самому и признаются г. Вельтманом — скотами (Gothi, Scothi, Schothi)».
        Только в двух случаях Н. А. Добролюбов, убийственно издеваясь над нелепыми домыслами Вельтмана, отдает «преимущества предшественнику г. Вельтмана, знаменитому профессору элоквенции В. К. Тредьяковскому. Г.Вельтман говорит, что Одоакр был Годич (т. е. Odoaker, Odoachos, Jodoacus, Jodeoc, Годич), а амазонки — галичане (Amazoni, Alazonoi, Halazonoi, галичане). Г. Тредьяковский утверждает, что амазонки были омужонки, т. е. мужественные женщины, а Одоацер — назван так потому, что, сделавшись царем, вскричал: „о, да, я царь!"... Неправда ли, что это несравненно проще и естественнее?»[82]
        В этой связи естественно вспоминаются неудачные попытки некоторых историков — последователей Н. Я. Марра, решать сложные вопросы древнейшей истории славянских народов с помощью весьма сомнительных сопоставлений племенных названий на основе пресловутого элементного анализа.
        Попыток этого рода делалось не мало в литературе, лежащей за пределами серьезных научно-лингвистических исследований.
        Н. Я. Марр выдвинул свою теорию особой древности «яфетидов» и их языков, так же побуждаемый устремлениями националистического порядка. Попытка возведения кавказских языков к первоосновам человеческой речи повышала в его глазах их научную значимость. В этом сказалась романтическая настроенность филолога-востоковеда старого типа, стоявшего в стороне от современного ему развития теоретического языкознания и, видимо, не понимавшего всей бесплодности подобной задачи.
        Теоретические установки и искания Н. Я. Марра выразились в следующих его словах, дающих оценку исключительной роли яфетидов в мировом языкотворчестве:
        «Достигая, как сказочный герой Атлант, головой, своею языковой психологиею, высоты неба, яфетиды, способные мыслить, говорить и творить в уровень с современностью каждой из эпох культурной истории человечества, даже с текущей ныне современностью, туловищем, морфологической структурой речи не отрываются от доисторической почвы; наоборот, по сей день упираются в нее, точно вросши в нее ногами, и непрерывной цепью трансформаций за ряд периодов сохраняют связь с состоянием того же языка на грани очеловечения животной речи»^[83].
        С перерастанием яфетической теории в «общее учение о языке», иначе говоря — с расширением претензий Н. Я. Марра на универсальное разрешение вопросов языкового развития, в его работах появляются попытки постановки вопроса о происхождении языка как самостоятельной проблемы. Н. Я. Марру кажется реально выполнимой задача — восстановить по пережиткам, якобы отложившимся в современных языках, первобытное состояние человеческой речи. И в этот период деятельности Н. Я. Марра яфетические языки, сохранившие, по его мнению, наиболее древнее состояние, являются в подобных изысканиях основным материалом. Однако в принципе, да и на практике, любое слово любого языка кажется Н. Я. Марру доступным для проведения над ним палеонтоло-
[47]    
гического анализа по элементам, ставшего для него основным методом лингвистических исследований. Не входя здесь в критику элементного анализа, подчеркнем, что анализ этот с самого начала был ориентирован на выявление «пережитков», «реликтов» древнего «яфетического» состояния, якобы непосредственно упирающегося в первичные основы возникновения речи.
        В своей популярной книге «Язык» французский лингвист-компаративист Ж. Вандриес верно замечает: «Попытка найти первоначальные формы языка есть результат уподобления языковедения естественным наукам, геологии, ботанике или зоологии. Это неточное уподобление сослужило плохую службу лингвистике»[84]. Это замечание в полной мере применимо к Н. Я. Марру. Если в последних его работах биологизм выдвинутой им концепции языкового развития был в значительной мере затуманен вульгарно-социологической фразеологией, то в статьях первой половины 20-х годов, т. е. в тот период, когда слагалась его теория единого глоттогонического процесса, в полной мере выступает стремление Н. Я. Марра уподобить историческое изучение языка исследованиям в области естественных наук. Об этом выразительно свидетельствует уже самый факт присвоения им своему методу названия «палеонтологического». Этот термин обнаруживает стремление Н. Я. Марра отыскивать в современных языках всевозможные «реликты», якобы сохраняющиеся в них от пройденных состояний, начиная с первобытного.
        На каждом шагу в статьях этих лет Н. Я. Марр оперирует такими, заимствованными из естественных наук терминами, как «реликтовые типы», «гибридизация», «метисация» — соответственно «гибридные», «метисованные языки»^[85] — «размножение языков»[86], «происхождение их разновидностей»^[87]; несомненно, заимствован из биологической литературы и термин «скрещение языков» в марровском понимании этого явления. Скрещение выступает в трактовке Н. Я. Марра как естественно-научный закон языкового развития. Говоря об «огромной роли скрещения» в «выработке» языка, Н. Я. Марр утверждает, что «простой по составу, т. е. „нескрещенный” язык, как слабое существо в борьбе за жизнь, обрекался бы на гибель»^[88].
        Как известно, попытки биологизации языковых явлений имели довольно широкое распространение в языкознании XIX в. Наибольшую популярность получили взгляды А. Шлейхера, который отождествлял развитие языка с процессами развития, происходящими в природе, и пытался механистически переносить в языкознание некоторые идеи Дарвина. С именем Шлейхера также связана теория трансформации морфологических языковых структур (аморфность — агглютинация — флексия — анализ), которая выдвигалась как последовательность стадий «органического» развития языка.
        Эти идеи были, надо полагать, очень близки Н. Я. Марру в период формирования его лингвистической концепции. Вряд ли можно говорить о непосредственном влиянии взглядов Шлейхера на Н. Я. Марра. Это и несущественно, так как шлейхеровские взгляды получили в конце XIX в. настолько широкое распространение в популярной лингвистической, а также этнологической и философской литературе (например, у Спенсера),
[48]    
что они могли быть именно оттуда усвоены Н. Я. Марром. Во всяком случае показательно, что с теорией морфологического прогресса, якобы выражающегося в смене аморфности агглютинацией и агглютинации флексией, Н. Я. Марр не расставался до самого конца своей жизни.
        Применение Н. Я. Марром биологической терминологии носит очень последовательный характер и составляет весьма существенный элемент создававшейся им в 20-х годах общей концепции языкового развития. Нет никаких оснований предполагать, что дело ограничивалось для него лишь внешней аналогией и не шло дальше метафорического перенесения отдельных терминов из области естествознания в лингвистику. Отрешившись от иллюзии марровского «марксизма» и трезво проанализовав весь ход формирования его теории единого глоттогонического процесса, мы приходим к выводу, что в основе этой теории лежит определенная концепция биологического развития, неправомерно перенесенная в область общественных явлений. При этом истоки этой концепции в значительной их части приходится, несомненно, искать не в тех идеях, с которыми Н.Я. Марр мог ознакомиться после Великой Октябрьской социалистической революции. Нет ничего ошибочнее мнения некоторых апологетов Н. Я. Марра, утверждающих, будто Н. Я. Марр пришел в советскую науку не обремененный никаким грузом унаследованных от прошлого философских идей и поэтому стал сразу, опираясь на свои научные достижения, строить «марксистское» «новое учение» о языке.
        Совершенно нелепо предположить, чтобы ученый мог работать в течение многих лет, не имея какой-нибудь, хотя бы эклектической, философской концепции. На один из источников формирования своих философских взглядов указал, как мы видели выше, сам Н. Я. Марр, отметивший то большое влияние, которое имело на него в юности чтение Спенсера. И здесь, оказывается, мы можем найти ключ к марровской концепции процессов языкового развития.
        Согласно Спенсеру, три основных момента всякого развития это — а) возрастание определенности из неопределенного («диффузного») состояния, б) дифференциация, т. е. расчленение первоначально неопределенно однородного, и в) интеграция, т. е. соединение разрозненных частей. На признании этих трех «основных законов» Спенсер строит свою концепцию эволюции, их он ищет в развитии всех явлений природы. Эти же «законы» эволюции, как универсальные, он ищет также и в общественных явлениях. Социальная эволюция есть, по его мнению, лишь часть эволюции мировой.
        Мировое развитие Спенсер подразделяет на развитие неорганическое, органическое и надорганическое. Надорганическое развитие — это и есть, согласно Спенсеру, социальная эволюция; она совершается по тем же законам, которые определяют развитие неорганической и органической природы. Таким образом, развитие общества в целом и каждого общественного явления в частности сводится все к тем же законам дифференциации, интеграции и преодоления «неопределенности», которые характеризуют всякую эволюцию в природе. Иными словами, общество и общественные явления уподобляются Спенсером природному организму.
        Эти в корне чуждые диалектическому и историческому материализму идеи, усвоенные Н. Я. Марром еще в юности, и легли в основу его концепции процессов языкового развития. Становится понятным не только широкое пользование им естественно-научной терминологией. Объяснение получают такие формулировки Н. Я. Марра, как, например, «естественно- историческое развитие общественности и перерождения социальных
[49]    
типов бытия»^[89], которые являются не случайными оговорками, а формулировками, логически вытекающими из унаследованной от Спенсера биологической трактовки общественных явлений.
        В основных моментах, определяющих, по Марру, развитие языков, начиная от самого зарождения человеческой речи, мы узнаем спенсеровские универсальные законы эволюции. Выдвигаемые Н. Я. Марром процессы преодоления нерасчлененности, неопределенности, «диффузности» первичных речевых элементов восходят, по-видимому, к спенсеровскому закону возрастания определенности из неопределенного. Излюбленный Н. Я. Марром термин «диффузный», в его расширенном употреблении, возможно также заимствован у Спенсера.
        Вспомним определение термина «диффузный», которое Н. Я. Марр дает в самом начале своего «Общего курса учения об языке» и применению которого он придает большое значение в общей системе своих лингвистических положений: «...термин „диффузный”, в применении к звукам используемый физиологами, у нас же получающий особенно углубленное, да и расширенное значение даже в области социальных явлений. В отношении звуков дело, как будто, ясно: буквально слово значит „разлитый" , происходя от латинского глагола diffundo „разливаю", но реально „не оформленный индивидуально", „сливающийся" со смежным, также не отлившимся в устойчивую форму явлением; в применении к звуку такое его производство, которое свидетельствует о недоразвитости произносительных органов для расчлененного произношения физиологически смежных звуков, имеющих впоследствии разлучиться друг с другом и развиться каждый в самостоятельную фонему, но на прежней стадии развития как бы не совсем членораздельные звуки» ^[90].
        Это понимание полностью соответствует спенсеровскому употреблению термина «diffused», в русских изданиях обычно переводимого как «неопределенный», «расплывчатый».
        Преодоление диффузности, неопределенности первичных речевых элементов совершается, согласно Н. Я. Марру, путем непрерывно прогрессирующей дифференциации их звуковой стороны. Первоначально диффузные элементы дают множество самых разнообразных звуковых переходов и соответствий, которые и образуют в представлении Н. Я. Марра фонетическую базу для пресловутого элементного анализа. Те же процессы дифференциации Н. Я. Марр устанавливает и в области семантики, которую он мыслит как преодоление первобытной неопределенности значений, полисемантизма, присущего первичным словам-элементам. В соответствии «с диффузной природой первобытного мышления», утверждает Н. Я. Марр, образуются семантические гнезда, и в них отслаиваются «пучки значений», сохраняющие слитность, нерасчлененность таких понятий, как «небо», «земля» и «море»; «рука», «женщина» и «вода» и т. п., которые впоследствии в свою очередь дифференцируются и т. д.
        Спенсеровское понятие «интеграции» также нашло отражение в «учении» Н. Я. Марра — в виде выдвинутой им теории скрещения, как универсального фактора языкового развития. Достигаемое путем дифференциации многообразие фонетических и семантических разновидностей четырех основных элементов интегрируется в процессе многократных скрещений, в результате которых возникают все новые и новые слова. При этом задачей
[50]    
палеонтологического анализа по элементам оказывается только установление единичных актов интеграции, т. е. скрещения, с помощью которых возникали отдельные слова.
        Построенная на идее скрещения концепция развития языков от первичной множественности к единству также является воплощением спенсеровского положения об «интеграции», как об одном из определяющих моментов всякой эволюции.
        «Скрещение, — пишет Н. Я. Марр в 1928 г., — начинается с самых первых шагов образования звукового языка, и это начинание в зародыше есть уже процесс унификации. Весь дальнейший ход развития речевой культуры звуковыми символами в направлении массового потребления, нарождение множества языков есть процесс унификации в том или ином масштабе, в зависимости от масштаба общественного объединения и увязок отдельных объединений в хозяйстве и используемой им технике»^[91]. И далее: «С унификациею происходит накопление материала, вновь формируемого для образования обширной семьи или ветви, выделяющей уже потом из себя группы и отдельные языки, в путях скрещения языка общего употребления, с языком или языками, отстоявшимися в результате такого же процесса в обиходе более тесных местных районов»^[92].
Ясно выражена спенсеровская концепция эволюции в знаменитой мар- ровской «пирамиде», которая выдавалась Н. Я. Марром за достижение «нового языковедного учения» в борьбе с праязыковой теорией «индоевропеистики».
        «По яфетическому языкознанию, — пишет Н. Я. Марр,— зарождение, рост и дальнейшее или конечное достижение человеческой речи можно изобразить в виде пирамиды, стоящей на основании. От широкого основания, именно праязычного состояния, в виде многочисленных моллюскообразных зародышей-языков, человеческая речь стремится, проходя через ряд типологических трансформаций, к вершине, т. е. к единству языка всего мира. У индоевропейской лингвистики, с ее единым праязыком, палеонтология сводится к пирамиде, поставленной на вершине основанием вверх»^[93].
        Биологизм марровской концепции процессов языкового развития, повторяющей, как мы видим, в основных ее чертах теорию «надорганического развития» Спенсера, явственно также проступает в его попытке периодизации языковых стадий и классификации существующих языков по аналогии с геологическими периодами: деление на языки системы первичного периода, вторичного, третичного и четвертичного.[94]
        Итак мы видим, что марровское «общее учение» о языковом развитии построено на биологической трактовке языковых явлений, иначе говоря, переносит в область общественных наук, к которым принадлежит языкознание, установки и методы наук естественных, что в корне противоречит марксизму.
        И. В. Сталин учит нас: «Язык относится к числу общественных явлений, действующих за всё время существования общества. Он рождается и развивается с рождением и развитием общества. Он умирает вместе со смертью общества. Вне общества нет языка. Поэтому язык и законы его развития можно понять лишь в том случае, если он изучается в нераз-
[51]    
рывной связи с историей общества, с историей народа, которому принадлежит изучаемый язык и который является творцом и носителем этого языка».^[95]
        Н. Я. Марр, заимствовав несколько положений из эволюционной теории развития позитивиста Спенсера и механически внеся их в языкознание, попытался построить на этой основе универсальные и внеисторические законы, якобы определяющие развитие языков мира с самых первых шагов их возникновения. Выдвигавшийся им процесс последовательной дифференциации из первично нерасчлененного, диффузного состояния представляет собой абстрактную схему, которая в качестве всеобщего закона языкового развития обнаруживает полную свою несостоятельность.
        Марровская теория скрещения или гибридизации, как фактора, действующего во все эпохи и создающего новое языковое качество, построенная, как мы видели выше, на спенсеровском положении об «интеграции», также обнаружила свою полную несостоятельность в применении к реальным фактам языковой истории.
        «Не может быть сомнения, — пишет И. В. Сталин, — что теория скрещивания не может дать чего-либо серьёзного советскому языкознанию. Если верно, что главной задачей языкознания является изучение внутренних законов развития языка, то нужно признать, что теория скрещивания не только не решает этой задачи, но даже не ставит её, — она просто не замечает, или не понимает её».[96]
        Н. Я. Марр дополнил унаследованный им от Спенсера эволюционизм антидиалектической теорией мутаций, тоже заимствованной из области биологических наук. Теорию мутаций он связал со своей концепцией скрещения, как ведущего фактора в развитии языков. На этом основании он и его последователи пытались в дальнейшем доказывать, что «новое учение» о языке якобы построено на методе диалектического материализма. Так, например, Н. Я. Марр утверждал уже в 1927 г.: «Основное, это монистическое учение об языке. Естественно, я подхожу к освещению темы с точки зрения происхождения человеческой речи, ее дальнейшего усовершенствования, но в путях не только эволюционных, когда речь о постепенном развитии типа, но и мутационных, когда речь о перевоплощении в очередной новейший тип».^[97]
        Н. Я. Марр некритически перенес ошибочную теорию биологических мутаций в область языкознания и построил на ней свою концепцию стадиальности. Эта не имеющая ничего общего с реальной историей языков концепция также стала выдаваться за «марксизм» в языкознании.
        Попытки перенесения задач, методов и выводов из области естественных наук в науки общественные получили суровое осуждение в марксистско-ленинской науке. Ф. Энгельс в «Диалектике природы» назвал «совершенным ребячеством» стремление подвести «все богатое многообразие исторического развития и его усложнения под тощую и одностороннюю формулу: „Борьба за существование". Это значит ничего не сказать или и того меньше»^[98].
        И далее: «Животное, в лучшем случае, доходит до собирания, человек же производит; он добывает такие средства к жизни (в широчайшем смысле слова), которых природа без него не произвела бы. Это делает
[52]    
невозможным всякое перенесение без соответственных оговорок законов жизни животных обществ на человеческое общество»^[99].
        Характерными для Н. Я. Марра являлись также попытки сочетать пропитанные биологизмом гипотезы о языковых трансформациях и стадиальных взрывах, происходивших якобы в результате скрещений и мутаций, с туманными идеями о неких «коренных сдвигах в производстве и общественных отношениях».
        Такую попытку мы встречаем уже в 1923 г. в известном высказывании Н. Я. Марра относительно происхождения индоевропейской языковой семьи:
        «Индоевропейские языки составляют особую семью, но не расовую, а как порождение особой степени, более сложной, скрещения, вызванной переворотом в общественности в зависимости от новых форм производства, связанных, по-видимому, с открытием металлов и широким их использованием в хозяйстве, может быть и в сопутствии привходящих пермутаций физической среды; индоевропейская семья языков типологически есть создание новых хозяйственно-общественных условий, по материалам же, а пережиточно и по многим конструктивным частям, это дальнейшее состояние тех же яфетических языков, в Средиземноморье — своих или местных, на определенной стадии их развития, в общем новая по строю формация».[100]
        В этой формулировке мы находим все основные элементы марровской концепции языкового развития: «особая степень скрещивания», порождаемая «переворотами в общественности», «новая по строю языковая формация», или «стадия», являющаяся «созданием новых хозяйственно-общественных условий» и т. п. Не случайно поэтому, что именно с появлением этой статьи «ученики» Н. Я. Марра связывают дату «марксистского переворота» в его теории.
        За громкими декларациями Н. Я. Марра о «коренных сдвигах» и «переворотах» в «производстве» и в «общественности», которые, по его мнению, должны были сопровождать и даже определять процесс языковых скрещений и мутаций, создавая «стадиальные трансформации», не скрывалось никаких попыток хоть как-либо исторически конкретизировать эти «сдвиги» и «перевороты».
        Постоянно встречающиеся в статьях Н. Я. Марра упоминания об открытии металлов, о смене матриархального строя патриархальным и т. и. имеют характер даже не гипотез, а лишь туманных намеков на гипотезы, беспорядочно рассеянных по его палеонтологическим изысканиям.
        В то же время весь арсенал вульгарно-социологических формул Н. Я. Марра составляет неотъемлемую часть его антимарксистской концепции языковой истории, в основе которой лежат непонимание природы языка как общественного явления и биологизация процессов языкового развития.
        Возвращаясь к марровским попыткам разрешения проблемы происхождения языка путем палеонтологического анализа пережиточных явлений, якобы унаследованных современными языками от первобытного состояния человеческой речи, мы ясно видим, что попытки эти насквозь пронизаны биологизмом. Подобно тому, как палеонтологи, изучая пережиточные виды, а также окаменелые реликты давно исчезнувших животных и растений, пытаются реконструировать древние формы органической жизни, Н. Я. Марр также считал вполне разрешимой задачу изучения первобыт-
[53]    
ной формы человеческой речи путем палеонтологического анализа материала существующих языков.
        На самом деле, однако, ни один из существующих, а также засвидетельствованных в истории языков, как бы ни было отстало говорящее на нем племя, не сохранил в себе ничего от первобытной эпохи и поэтому не может служить материалом для конкретного изучения проблемы происхождения языка. Это определяется природой языка как общественного явления, существующего и развивающегося в обществе вместе с народом, которому принадлежит каждый данный язык и который является его творцом и носителем. И. В. Сталин указывает, что структура языка, его грамматический строй и основной словарный фонд есть продукт ряда эпох. Со времени первобытной эпохи все языки прошли длительный путь развития. Путем развертывания и совершенствования своих основных элементов на протяжении ряда эпох все языки мира оформлялись, обогащались, развивались, шлифовались. Поэтому с самого начала была порочной идея Н. Я. Марра о том, что в языках можно искать «реликтовые типы», якобы сохранившиеся от первобытного состояния, и что путем палеонтологического анализа слов современных языков можно восстанавливать первичные основы человеческой речи, притом в виде первоначальных четырех элементов.
        Чтобы правильно и всесторонне понять пути формирования взглядов Н. Я. Марра, необходимо принять во внимание непосредственную связь его концепции происхождения языка с идеями академика А. Н. Веселовского. Влияние, которое оказывали научные взгляды А. Н. Веселовского на исследовательскую работу Н. Я. Марра, шло по разным линиям. Непосредственный интерес для выяснения путей развития лингвистической концепции Н. Я. Марра имеет сопоставление ее с некоторыми положениями «Исторической поэтики» А. Н. Веселовского.
        Выдвинутая А. Н. Веселовским теория первобытного синкретизма различных родов поэзии, восходящего к нерасчлененному единству трех искусств — пляски, пения и музыки — в первобытном обрядовом действии, несомненно оказала значительное влияние на формирование марровской концепции возникновения звуковой речи.
        Развивая свою идеалистическую концепцию происхождения искусства из первобытной культовой обрядности, А. Н. Веселовский говорил о «древнейшей песне-игре», отвечавшей потребности дать выход, облегчение, выражение накопившейся физической и психической энергии путем ритмически упорядоченных звуков и движений. В то же время он пытался раскрыть «обрядовую» значимость «действа», объединявшего в себе ритмические плясовые движения с примитивной музыкой и зачаточными формами поэтического текста. «Подражательный элемент действа, — писал он, — стоит в тесной связи с желаниями и надеждами первобытного человека и его верой, что символическое воспроизведение желаемого влияет на его осуществление».[101]
        А. Н. Веселовский также ставил вопрос о первичном характере, который должны были, согласно его теории, иметь слова песни, возникавшей в синкретическом обрядовом «действе»; он считал, что они «намечались слабо, междометиями, отдельными фразами, медленно направляясь к поэзии»^[102]. И в другом месте: «Преобладание ритмическо-мелодического начала в составе древнего синкретизма, уделяя тексту лишь служебную
[54]    
роль, указывает на такую стадию развития языка, когда он еще не владел всеми своими средствами и эмоциональный элемент в нем был сильнее содержательного, требующего для своего выражения развитого сколько-нибудь синтаксиса, что предполагает в свою очередь большую сложность духовных и материальных интересов. Когда эта эволюция совершится, восклицание и незначащая фраза, повторяющаяся без разбора и понимания, как опора напева, обратятся в нечто более цельное, в действительный текст, эмбрион поэтического; новые синкретические формы вырастут из среды старых, некоторое время уживаясь с ними либо их устраняя».[103]
        Есть полное основание утверждать, что Н. Я. Марр заимствовал у А. Н. Веселовского его схему синкретического обрядового «действа» и положил ее в основу своей трактовки процесса возникновения первых элементов звуковой речи. По мнению Н. Я. Марра, зачатки звуковой речи восходят к тем же возгласам, ритмически сопровождавшим обрядовые действия, из которых А. Н. Веселовский выводил начало поэзии. Термин А. Н. Веселовского «действо» у Н. Я. Марра, в соответствии с его общей концепцией «первобытной магии», выступает уже как «магическое», а впоследствии — и «труд-магическое действо».
        «Магическое действо, — пишет Н. Я. Марр,— сопровождавшее коллективный трудовой процесс, первоначально состояло не из объединения раздельно существующих теперь трех искусств и еще кой-чего, прежде всего „эпоса", или „слова", носившего в себе каждое самостоятельно, когда оно возникало, особую магическую силу и представлявшего собой независимое чародейство. Оно, магическое действо, выделившее в процессе развития три искусства,... первоначально представляло одно нераздельное целое дело без музыкального инструмента, объединение пляски и пения».^[104] И далее: «...в магическом действе, разрешившемся порождением не трех искусств, а четырех — пляски, музыки, пения и зачатков или элементов звуковой речи, в первоначальном состоянии, диффузно или смешанно, представленных в одном искусстве, — последовательность этапов развития в линии интересующего нас вопроса была такова: звуки музыкальные, членораздельные, впоследствии использованные взамен обыденной кинетической речи, вначале лишь магически сопутствующие магическому действу, долго с ним неразлучные»^[105].
        Из приведенных формулировок непосредственная зависимость трактовки Н. Я. Марром проблемы происхождения языка от идей А. Н. Веселовского о первобытном синкретизме трех различных искусств в едином обрядовом действии становится вполне очевидной. Даже число первичных элементов речи (четыре элемента) Н. Я. Марр пытался объяснить «техникой магического действа»^[106], имея в виду прием повторов, которые А. Н. Веселовский, анализируя форму произведений народной поэзии, возводил к особенностям построения «обрядового действа». Вслед за А. Н. Веселовским Н. Я. Марр отводил также очень большое место в своей концепции «труд-магического действа» моменту ритма.
        Однако Н. Я. Марр, заимствовав и внеся в языкознание идеалистическую концепцию происхождения искусства из форм первобытной обрядности, пошел гораздо дальше А. Н. Веселовского и значительно углубил ошибки, присущие теории первобытного синкретизма.
[55]              
        А. Н. Веселовский, говоря о неразвитости и скудности речевого материала, сопровождавшего в обрядовом действии ритмические плясовые движения с зачатками музыки, имел в виду происхождение поэзии, но отнюдь не происхождение языка. Проблема происхождения языка, как известно, А. Н. Веселовским совсем не ставилась. Неразвитость поэтического текста, согласно Веселовскому, была связана с низким уровнем развития языка вообще; но из этого он не делал вывода о том, что поэтический текст, возникавший как один из элементов обрядового действа, якобы и составлял речевую деятельность первобытных людей в целом. Однако именно на таком неверном тезисе построил свою теорию происхождения языка Н. Я. Марр, целиком связав начало человеческой речи с религиозно-магической обрядностью.
        Используя положение А. Н. Веселовского об эпосе, как об одной из древнейших форм устной народной поэзии, Н. Я. Марр пытался установить следующую периодизацию ступеней развития элементов звуковой речи: ступень «труд-магически необходимая», затем ступень «культово- и героическо-эпическая» и лишь впоследствии — «бытовая разговорная».[107]
        Далее, уже самим Н. Я. Марром в концепцию первобытного обрядового «действа» внесено отождествление первобытного производства с магией и первобытного мышления с различными формами религиозных мировоззрений.
        Идеалистическое представление об исключительной роли магии, тотемических и мифологических воззрений в развитии человеческого общества, мышления и языка составляет, как мы видели выше, одну из характерных черт марровского мировоззрения в целом. В сочетании с немарксистской формулой о надстроечном характере языка, оно служит основой для неверного толкования вопросов исторической семантики, которое характеризует все палеонтологические изыскания Н. Я. Марра.
        Как известно, А. Н. Веселовский постоянно обращался в своих исследованиях к материалам и выводам современной ему этнографии и широко использовал факты из области сравнительной мифологии. Проблемы первобытного сознания и связанных с ним форм различного рода религиозных мировоззрений (анимизм, тотемизм) привлекали внимание А. Н. Веселовского, особенно при его попытке построения поэтики сюжетов. Вопросы сравнительной мифологии, мифотворчества занимали видное место в кругу интересов А. Н. Веселовского. Эти же проблемы занимали и Н. Я. Марра еще в период его работы над вопросами кавказской филологии.
        Все это не могло не отразиться на теоретических взглядах Н. Я. Марра в области проблемы первобытного мышления. Ставя фактически знак равенства между «мифотворчеством» и «словотворчеством», Н. Я. Марр в своем анализе лексико-семантических фактов все внимание устремлял на отыскание в языке пережиточных представлений тотемического и мифологического порядка. Только они привлекали его в попытках вскрытия первичных значений слов, на основе «труд-магической» теории происхождения звукового языка.
        При этом Н. Я. Марр, утверждая определяющее для его теории положение об особом «дологическом» мышлении первобытных людей, с подразделением его на тотемическую и космическую стадии, оказался в одном ряду с представителями новейшей реакционной этнологии.
        К. Маркс и Ф. Энгельс, говоря о присущем первобытным людям «чисто животном осознании природы» или «естественной религии», порождаемой
[56]    
тем, что природа «первоначально противостоит людям как совершенно чуждая, всемогущая и неприступная сила», в то же время подчеркивают как основной и определяющий момент, что сознание, «конечно, есть прежде всего осознание ближайшей чувственной среды»[108]. В процессе активного воздействия на предметы непосредственно их окружающей природы, в процессе общественного труда, люди уже с первых шагов существования человеческого общества, ценой громадных усилий, познавали элементарные связи и отношения явлений природы и развивали этим свое мышление.
        Никакой прогресс в развитии человеческого общества не был бы возможен, если бы все физические и умственные усилия первобытных людей были направлены на магическое общение с тотемом или на космические фантазии о «руке, женщине и воде», согласно марровскому учению!
        «Историками первобытной культуры, — говорит М. Горький, — совершенно замалчивались вполне ясные признаки материалистического мышления, которое неизбежно возбуждалось процессами труда и всею суммой явлений социальной жизни древних людей. Признаки эти дошли до нас в форме сказок и мифов, в которых мы слышим отзвуки работы над приручением животных, над открытием целебных трав, изобретением орудий труда»^[109].
        Понимание всего этого было совершенно чуждо Н. Я. Марру, который, не отказавшись ни от одного из положений своей теории о первобытной магии и дологическом мышлении, утверждал в 1932 г., что «первоначальный источник языка есть «не что иное, как тотем»^[110]. В этой же статье он пытался доказывать, что в первобытные эпохи «„женщина", resp. „мать", рассматривалась как космическое тело, как многократное „небо", сообразно способу мышления различных эпох, частями которого были „верхнее небо", „солнце", „огонь" или „среднее небо", „земля" и „низшее" или „подземное небо" (ciel de sous-sol, souterrain), „море" и „вода"»[111].
        «Эти обстоятельства из области семантики, — продолжает он, — подводят нас вплотную к существенному пункту, где мы в космических взаимосвязях, выступающих в качестве идеологической надстройки над материальным базисом, производством, созданными им общественными отношениями, вновь находим основной источник семантики, связывающей мир словопонятий (le monde des mots), воспринимаемый сегодня в значении „солнца" с общественной жизнью человеческих существ, с материальным миром».^[112]
        В приведенных выдержках отчетливо выступает реакционность всей марровской концепции языка и мышления, неразрывно связанная с его «труд-магической» теорией происхождения языка, откровенно идеалистические идеи сочетаются с грубейшим извращением марксистских положений о базисе и надстройке. При этом корни этих идей несомненно тянутся на Запад, ко взглядам реакционных философов и этнологов XX в.
        Не лишено интереса отношение Н. Я. Марра к Леви-Брюлю. Заимствовав от него концепцию «дологического мышления», якобы качественно отличного от «логического мышления» цивилизованных людей, Н. Я. Марр вначале часто ссылался на Леви-Брюля, указывая на близость между его взглядами и яфетической теорией. В дальнейшем Н. Я. Марр, вероятно
[57]    
под влиянием той критики, которой подвергалась идеалистическая леви- брюлевская концепция, начал подчеркивать независимость своих положений от идей Леви-Брюля и даже критиковать его положения, называя термин «дологическое мышление» «слепым» и «смазывающим».
        Подобные декларации самого Н. Я. Марра многих вводили в заблуждение, заставляя верить в его отход от порочной идеи об особом «дологическом мышлении» первобытных людей. Однако анализ самой трактовки вопросов первобытного мышления в работах Н. Я. Марра вплоть до последних дней его жизни убеждает нас в том, что его взгляды нисколько не изменились. Таким образом критика и «преодоление» Леви-Брюля в работах Н. Я. Марра последних лет оказались чисто внешними, декларативными. Об этом ясно говорит следующая формулировка, которую мы находим на последней странице последней из изданных самим Н. Я. Марром работ. Говоря о магии, как о «качественности первобытного мышления», он заявляет: «У этого первобытного мышления были стадии, но не было выхода в раздолье-свободу для своего вольного развития»[113]. Иначе говоря, Н. Я. Марр признавал наличие непроходимой пропасти между мышлением первобытных людей и логическим мышлением.
        Марровская концепция относительно первобытного мышления обнаруживает также сходство с теорией «мифического мышления» Кассирера. Сходство это отчетливо показано в опубликованной в 1929 г. статье И. Г. Франк-Каменецкого. Принимая откровенно идеалистическое положение Кассирера о том, что «в начальной стадии миф исчерпывает все содержание опыта»^[114], автор приходит к выводу о полном совпадении ряда утверждений Кассирера с соответствующими выводами яфетической теории. Сам Н. Я. Марр с удовлетворением констатировал в 1926 г., что в последнее время «мы обрели, казалось бы, союзника в лице известного немецкого ученого философа Кассирера (Cassirer), поставившего совершенно конкретно вопрос о происхождении языка, не в пример языковедам индоевропеистам, как научную проблему. Совершенно неожиданно для нас и независимо от нас, в его построении яфетическая теория получает поразительное подтверждение целого ряда своих положений, вплоть до одинаковой их формулировки и тождественности терминов...».[115]
        И действительно, у Н. Я. Марра, как и у Кассирера, реакционно-идеалистическое положение о «магической функции» речи, о религиозно-мифологических истоках мышления и языка насквозь пронизывает все его построение, вплоть до разрешения отдельных частных вопросов семантики.
        Происхождение самых простых слов, выражающих жизненно важные во всяком человеческом обществе понятия, Н. Я. Марр стремится объяснить с точки зрения магии как продукт космического мифотворчества и в конечном счете возвести к «тотему». Излюбленная Н. Я. Марром формулировка — это «небо, как гнездо празначений». Содержащееся в ней положение красной нитью проходит через сотни страниц марровских работ, заполненных бесплодными элементными изысканиями. Названия частей тела оказываются, по Марру, частями «микрокосма» и, следовательно, нареченными по «микрокосму»— по «небу». Н. Я. Марр утверждает, что «микрокосм, сам человек, осознавая себя сначала коллективно, в целях успеха в производстве и самозащиты, мнил приобщать себя, сначала
[58]    
первичную производственно-общественную ячейку, наречением к космическому целому „небу" и прилагать к своим членам названия его частей, „солнца" и т. д.».[116]
        Н. Я. Марр открыто выступает против материалистического положения о том, что в создании и развитии человеческой речи наречение получали в первую очередь предметы, связанные с трудом, с добыванием средств существования, жизненные блага^[117], обладания которыми человек добивался.
        Так, например, говоря о различных осмыслениях одного и того же слова, Н. Я. Марр утверждал, что «осмысление, стоящее в неразрывной связи с базой, орудием производства и технологическим восприятием его, в звуковой речи, надстройке в целом более развитых стадий, находит выход на более поздней ступени стадиального развития, а осмысление, говорящее о потребности иметь стоимость высокого порядка, как-то „небо" в различных космических образах и его дериваты общего значения, вообще отвлеченные понятия, есть дело более ранней ступени в глоттогоническом процессе...».^[118]
        В соответствии с подобными идеалистическими установками марровской семантики весь ход развития значений слов изображался в извращенном виде. Так называемые семантические законы в основе своей строились на этих идеалистических предпосылках, в том числе и «закон функциональной семантики», который тоже, оказывается, имел, по Марру, «магическо-теоретическое обоснование».
        Н. Я. Марр разъясняет, что «не название „дуба", севр, „жолудей" переходило на „ячмень", впоследствии на „пшеницу", как мы то воспринимаем, а названию „неба-природы", его частей, так „солнца", одновременно и их магически воспринимавшейся силе приобщался новый предмет питания в представлении современного творившего язык человеческого коллектива».^[119]
        Итак, мы видим, что «труд-магическая» теория происхождения языка и неразрывно связанная с ней идеалистическая трактовка вопросов первобытного мышления пронизывают насквозь все марровское «учение». Эти положения последовательно проводятся во всех работах последнего десятилетия жизни Н. Я. Марра. Они составляют необходимую предпосылку всех его семантических изысканий, производившихся при помощи элементного анализа.
        Обзор марровской теории происхождения языка показывает, что с нею связаны отдельные стороны его лингвистической концепции, в особенности понимание им вопросов языкового развития, а также вопросов семантики.
        Поставив задачу выяснить идейные корни той глубоко ошибочной трактовки, какую получила в работах Н. Я. Марра эта важнейшая теоретическая проблема, блестяще освещенная в марксистско-ленинской науке, мы тем самым подошли к вопросу об идейных истоках самого марровского учения.
        Теоретическая концепция Н. Я. Марра слагалась как эклектическая смесь разного рода идеалистических взглядов. Тут были и наивные романтические фантазии о первозданной «древности» яфетических языков и на-
[59]    
родов, и биологический эволюционизм Спенсера, и антидиалектическая теория мутаций, на которой выросло учение о стадиальности и концепция первобытной синкретической обрядности А. Н. Веселовского. Значительную роль в окончательном формировании антимарксистской марровской теории сыграли реакционно-идеалистические концепции зарубежных философов и этнологов XX в. об особом «мифическом», «дологическом», «магическом» мышлении первобытного человека, а также вульгарно-социологическая демагогия извратителей марксизма, типа N. Н. Покровского. Внеся в языкознание ошибочные немарксистские формулы о языке как надстройке и о классовости языка, Н. Я. Марр в то же время отождествил первобытное производство с «магией», мышление первобытных людей с религиозным мировоззрением, а также изобрел «классы» в первобытном обществе. Неверно понимая общественную природу языка, он отверг марксистское положение о том, что язык не только существует, но и возникает как средство общения людей в обществе. Выдвинув вместо этого теорию происхождения языка как «орудия магии», он вслед за своими учителями скатился в болото мистицизма и поповщины. Огромная роль языка в жизни человеческого общества, в развитии неуклонно идущего вперед человеческого познания в марровской теории фактически оказалась зачеркнутой. Развитие мышления в идеалистической трактовке Н. Я. Марра предстало не как поступательный ход познания человеком законов и отношений реального мира, а как смена религиозных мировоззрений.
        Все эти в корне неверные, антимарксистские взгляды получили яркое выражение в марровской теории происхождения языка. Поэтому критика этой теории должна помочь полной ликвидации ошибок, внесенных в языкознание так называемым «новым учением» о языке.