[3]      
Всякій народ достоин своих правителей — говорит Гегель и, кажется, Бокль. Маркс поясняет — государственная форма правленія всецѣло зависит от экономическаго и культурнаго быта народа.
[4]                
        Этот принцип мы примѣняем во взаимоотношеніи между формой и содержаніем и говорим — литературный стиль тѣсно зависит от сути или содержанія, которое вкладывает творец в свое произведеніе.
        Когда мысль архитектора стремится к небу, а чувство к Богу, он построит храм, своды котораго будут убѣгать в вышину. Если же он будет думать о лошадях—он построит прочную конюшню. Правда, были времена, когда завоеватели превращали храмы в конюшни, но никто и никогда еще не строил конюшен в византійской или готическом стилѣ, на подобіе Реймскаго собора или церкви Св. Софіи. У одного и того-же архитектора стиль для лошадей и для Бога будет различен.
        Композитор, чтобы написать партитуру на тему „рай и ад“, неизбѣжно в одной случаѣ будет создавать произведеніе на гармоніи, другое на какафоніи. Потому что в его умѣ рай ассоціируется с божественным порядком, ад — с хаосом. Если стиль или музыкальные принципы перемѣщать, выйдет „кощунство и чертовщина".
        Еще примѣр: возможно, что творческіе пріемы „кубистов" хороши при писаніи уличных плакатов; но если „кубист" напишет „Божію Матерь" в четырех измѣреніях, его назовут сумасшедшим.
        Один стиль хорош в одном случаѣ, другой в другом. В зависимости от содержанія.
        Если кто говорит: стиль романов Достоевскаго мнѣ не нравится, смѣло можно утверждать, что ему не нравится и содержаніе. Или что этот человѣк в литературѣ ничего не понимает. Без „длинот" психологических углубленій не достигнешь. Чѣм глубже колодезь, тѣм длиннѣй нужна веревка. Отрывочными фразами или, как в пустых романах, многоточіями, тут ничего не скажешь. Стиль Достоевскаго у томителен лишь для тѣх, кому трудно блуждать в лабиринтѣ человѣческой души.
        И очень странно бывает, когда „старшіе братья" в литературѣ совѣтуют писателям из народа: учитесь, учитесь писать. И предлагают готовые трафареты: Чехова, Лѣскова, Короленко.
        Почему „старшіе" предлагают учиться у этих писателей, а не у других, я думаю, что это и для них самих загадка. Не зная того, о чем будет писать писатель-рабочій, развѣ можно предлагать ему: форма Чехова будет тебѣ подходяща, а Толстого неподходящая.
        Писатель только чреват, а „старшій", как опытный акушер, уже говорит — родишь мальчика, займи для него шапченку у Лѣскова.
        А вдруг шапка да не по Сенькѣ. Что тогда?
        Нѣт, „старшіе братья", рабочій-писатель должен не учиться, а творить. То есть, выявлять себя, свою оригинальность и свою классовую сущность.
        Не говорите ему о формѣ, а требуйте от него содержаніе.
        Его классовое содержаніе, а не позаимствованное у Лѣскова или Чехова.
        Каким же образом писатель-рабочій выявит самаго себя? Прежде всего он должен хорошо знать всеобщую и русскую исторію, исторію культуры, исторію политической экономіи, міровую исторію рабочаго соціалистическаго движенія, исторію религій и исторію искусств, одним словом, писатель-рабочій должен быть культурным человѣком в полной смыслѣ этого слова.
        Общее и классовое образованіе нужно рабочему творцу. И когда он будет понимать роль и значеніе свое в современном обществѣ, тогда он может писать. Не писать—творить.
        Ухо его будет чутко. И как древній грек писал стихи по ритму бѣгущих к берегу волн, так и наш поэт в своих стихах уловит родной нам ритм машин и валов. И сколь разнообразны и причудливы звуки металла, столь богат звуковыми красками будет стих нашего поэта.
        Беллетрист охватит своим умственным взором всѣ изгибы рабочаго пути, всю колоссальность и значительность нашего бытія.
        Драматург возведет нас на самыя доступныя солнечныя вершины, а затѣм ввергнет нас в пучину ужасающей бездны, чтобы показать всю трагедію духа борющагося пролетаріата.
        И рожденнаго нашими творцами малютку великана можно-ли обрядить в поношенный костюмчик из лавочки буржуазных воспріемников— Лѣскова, Чехова?
        По всей вѣроятности, нѣт. Не льют вина новаго в мѣхи старые. Рабочим-писателям не гоже быть на веревочкѣ или на выучкѣ у писателей буржуазных.
        До Пушкина русская литература была на выучкѣ у французской. И в этом было мало толку. Пушкин отринул французов, пренебрег выучкой и подражаніем и постарался стать на родную національную почву. В этом русская критика усматривает большую заслугу геніальнаго поэта.
        Послѣдуем же примѣру Пушкина, станем на родную нам классовую почву. Если нам нельзя отринуть наших предшественников, національно-буржуазных писателей, побѣдим их нашей культурой и культурностью, затмим их нашими познаніями и идеалами.
        В самом дѣлѣ: не кажутся-ли нам, рабочим, многія „глубочайшія истины", изреченныя мудрым Достоевским, уже отжившими? И не улыбаемся-ли мы благосклонно на многія „благо-глупости “ Толстого?
        Будем увѣрены в своем классовом творчествѣ.
        Выявим себя внутренне, а внѣшне искусство само образуется. Ибо, еще раз утверждаю, кто думает о скотах, тот не построит храма и, наоборот, чья мысль несется к небу, тот не сдавит своей головы потолком конюшни.
[5]                
        Содержаніе от формы не отдѣлимо. Как форма от содержанія. Если кто против этого спорит и заявляет, что форма не связана с содержанiем и может существовать (радуя наши чувства) сама по себѣ, что-ж согласимся с ним — вѣдь есть на свѣтѣ умы не по содержанію, а по одному лишь названію.
П. Безсалъко.